лица занятость список персонажей магпотенциал
сюжет гостевая книга нужные персонажи faq
мир дж. роулинг • uk|usa

Лучший пост

Действительно, будучи в психиатрической больнице, удивляешься порой тому, какими делами можно заняться от скуки, когда попадаешь в нее не по призыву второго я, а так — между делом. Читать дальше

Лучший эпизод

активные игроки

список эпизодов

►Эпизод о2. Отработанный материал январь 1980; Отдел Тайн, Министерство Магии Великобритании - Robin Fitzpatrick
►Эпизод о3. Ловушка май 1926; США, Нью-Йорк - произвольно
►Эпизод о5. Аперитив май 1945; Великобритания, Лондон - Gunnhild Yaxley

нужные персонажи

Enigma

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Enigma » Завершенные эпизоды » not in a thousand years


not in a thousand years

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

https://i.imgur.com/Jnluf3d.png

http://funkyimg.com/i/2Le8R.jpg

london, united kingdom; january, 1945; brunhilda cooper bones-longbottom, fredegund gunnhild yaxley; nc-21

«- Tell me Clarice, would you ever say to me "Stop. If you loved me, you'd stop"?
- Not in a thousand years.
- "Not in a thousand years"... That's my girl.»

https://i.imgur.com/Jnluf3d.png

+3

2

-Вы любите играть в бридж? - вроде бы некий безобидный вопрос в сторону, даже без личного обращения к своей спутнице. Взгляд же направлен в сторону, и, в принципе, отвлечен от происходящей реальности, словно на некоторое время сознание Боунс погрузилось в прошлое. -Помнится, Вы как-то упоминали, что Гарольд Вандербилт сделал немалые вложения в организацию этой игры. Надо отдать ему должное за нынешнее состояние правил бриджа, даже премьер-министр магглов делает в этой игре большие успехи, - Купер с укором посмотрела на свой стакан, наполненный минералкой. Уже на протяжении получаса она крутила его в своей руке, ни разу не сделав глоток, в то время, как ее спутница не брезговала испробовать местные "изысканные" напитки.

Лонгботтомы по мужской линии не отличались долголетием. Если бы Боунс верила в проклятья, то она бы это так и назвала. Мужчины не доживают и до сорока лет, они либо умирают, либо сходят с ума, или же не могут самостоятельно существовать. Собственно, так и случилось с ее мужем, Артуром, случилось аналогичное несчастье. Изучение драконов до добра не доводит, особенно, если такое изучение происходит незаконно. Господи, насколько он тогда подставил Купер, когда его поймали в заповеднике, пропуск в который выдает строго специализированное учреждение. Местные егеря не чурались самых дерзких приемов в отношении Артура, да и сами драконы нанесли ему непоправимый ущерб. Теперь муж Боунс вынужден существовать за счет эльфов-домовиков, которые так и прыгают вокруг него целыми днями.

Брунгильда? В который раз Боунс просила мужа не называть ее по этому имени. В который раз она напоминала ему, кто она есть. В который раз она рассказывала ему, кто есть он сам. Заново знакомила его с его детьми, готовила к тому, что скоро у него появится внук. Каждый раз Артур забывал об этом. Словно он страдал альцгеймером магглов в магическом мире, только вот лекарств от этого никто так и не придумал. Что и говорить, медицина магглов была далека от медицины волшебников, также и наоборот. Волшебники умирают от простуды, магглы от укусов нарглов. Собственно, были бы это только переломы, все могло бы произойти иначе. Помутнение рассудка - совсем иное.

Дома находилась Купер только по утрам. Проводила уже традиционную беседу с мужем, давала определенные наставления домовикам, и убегала на работу, в надежде, что сегодня на нее обрушиться то самое задание из-за которого она не сможет вернуться домой сегодня вечером.
На самом деле, работы ей сейчас хватало. С учетом атак Гитлера в мире магглов, и войной между Дамблдором и Гриндевальдом в мире магглов, оба мира буквально захлебывались в крови. Сейчас было такое время, что аврорат уже не занимался расследованием, он раскладывал трупы по местам, искал родственников погибших. Жертв было слишком много, как со стороны магглов, так и со стороны волшебников. Уже было не разобрать, был ли это маггл, которого призвали воевать, либо это был волшебник, посчитавший, что у него на роду написано защищать Великобританию также, как и у обычных людей. Тем не менее, Англия сейчас могла более или менее сделать пару вздохов, ибо взгляд Гитлера был направлен на Москву, потому Россия сейчас терпела атаки чужого народа.
Приспешники Гриндевальда также вели свою войну на землях Берлина, достигая своего апогея. В Англии же снова было относительно спокойно, все операции, проведенные авроратом Министерства Магии были окончены успешно, хотя бы их страна сейчас могла переживать за других, нежели за самих себя. Благодаря Дамблдору и его силе, волшебники Англии на время, но перестали бояться, что их дома будут атакованы мародерами.

Все эти события удручали Боунс. Словно собственная жизнь давно стала неинтересной, ведь тот адреналин, от которого буквально сносило с ног, пропал. Постоянно находиться "на игле" от каждого пережитого дня - словно наркотик, от которого уже не так легко отказаться. Ты выжила под обстрелом орудий магглов, под неоднократными заклинаниями волшебников. Ты выжила, значит завтра будет еще ценнее, чем вчера. И каждый день казался окрыленным. Коллеги постоянно озирались на Купер, перешептывались за спинами, и кто-то из близкого круга даже рискнул подсунуть на стол Боунс галлюциногенные грибы, в намек на то, что есть более доступные и менее убивающие средства для получения кайфа. Шутки шутками, однако начальство Брунгильды было ей довольно. Ни от кого из мужчин они не видели столько рвения, ни от кого из них они не видели столько раскрытых преступлений, никто больше нее не засадил приспешников Гриндевальда в тюрьму. Каждый день Боунс оправдывала свою репутацию, доказывая себе и миру, что она - Боунс, и за ошибки семейства Лонгботтом ответственности нести не будет, дорога для ее детей должна быть чистой и доступной. И она пойдет на все, чтобы у них было будущее, даже если при этом к ней пристанет звание наркозависимой.

-Мне ясно, почему этот маньяк вернулся именно сейчас, - обрушивается фраза, некогда далекая от игры в бридж, и прочего антуража кабаре, в котором находились немцы и их, как называли местные, "предательницы-шлюхи". В чем можно не сомневаться точно - англичанкам, спавшим с немцами, несдобровать, как только немцы сложат свои флаги перед великой державой, им напомнят об их преданности. -...только сейчас он поменял тактику. В этот раз страдают волшебники, магглы же оставлены в стороне. Собственно, Ваше появление сейчас более объяснимо, нежели в прошлый раз, - полушепотом продолжает Купер. -Необъяснимым для меня останется Ваше пристрастие к дорогим ресторанам. Особенно в такое тяжелое для страны время, - и снова буквально в пустоту. Боунс не отдавала себе полного отчета, что она здесь делала, и зачем ей это было нужно. В прошлый раз интуиция говорила ей о том, что не стоит оставлять эту женщину одну. Только почему? В прошлый раз она заострила свое внимание именно на ней. Именно тогда впервые ее коллеги заметили в Боунс одержимость, которая на какое-то время легла в спячку, или же эволюционировала в более мягкую форму преследования. Ведь на тот момент это была практически паранойя, которая сводила с ума всех: коллег, мужа, родственников и саму Боунс. Она пыталась доказать всем и каждому, что Яксли причастна к преступлениям, совершенным против магглов, но основательных доказательств, тех, которых можно было бы представить суду, она так и не нашла. Все только странно озирались на нее, говоря о том, что репутация Яксли идет впереди планеты всей, а Боунс уже пора бы принести кофе.

Фредегонда Гуннхильд Яксли - имя, которое разносилось по всей Европе с колоссальной скоростью. Ее репутация действительно бежала впереди паровоза, но именно эта же репутация и наводила Боунс на мысли, которые не оставляют ее по сей день. Всегда появление Яксли сопровождалось определенными странными явлениями, как будто Яксли действовала чужими руками. Никаких следов, никаких зацепок, ничего, что могло бы очевидно вывести ее на чистую воду. Все время это было как-то косвенно, бездоказательно, и все пути обрывались, как только дело доходило до Яксли. Она всегда была не в том месте, не в то время. Она всегда находила спины тех, кто ее мог прикрыть, всегда все улики обходили ее стороной. И с виду обычного сотрудника аврората впору сделать самый банальный и очевидный вывод: Фредегонда Гуннхильд Яксли не при каких обстоятельствах не замешана в этих делах, следовательно, она невиновна. Собственно, на нее подумать и в голову бы никому не пришло, это помешательство постигло только Купер. Долгое время они проводили вместе ровно двадцать лет назад, столько Яксли не говорила ни с кем из "местных" аврората, сколько было уделено речей Боунс. И само такое внимание с одной стороны льстило Боунс, с другой ей казалось, что Яксли словно давала ей ответы на крутившиеся вопросы в голове Боунс, только вот никогда не давала им подтверждения. И сейчас "их история" повторялась снова. Только уже двадцать лет спустя. Купер уже не выходец Хогвартса, а Яксли обладательница такого количества наград в области колдомедицины, что, казалось бы, составить портрет преступника она могла и чернилами по пергаменту, нежели радовать Англию своим визитом.

-Он даже копирует личинку мотылька в области легких жертвы, - снова полушепотом произносит Боунс, внимательно наблюдая за реакцией своей спутницы, -вот только... - здесь она наигранно осеклась, словно задумалась о том, стоит ли разглашать тайны следствия перед Яксли, хотя очевидно, что колдопсихиологу следует знать все детали, чтобы составить четкий портрет преступника и скрывать такие детали она не имеет права, в ее обязанности входить обращать внимание на все. -...он совершает ошибку, - и снова Боунс делает паузу, пытаясь "сыграть" на эго Яксли, не отдавая себе отчета в том, что эта игра может обернуться не в ее пользу, -хотя сложно назвать это ошибкой. Скорее, он насмехается над собственными работами в прошлом, либо это подражатель, который насмехается над оригиналом, показывая, что его картины выглядят намного реалистичнее, и что волшебников убивать намного сложнее, нежели каких-то там магглов...

+3

3

— Всё сказанное Вами должно быть ясно и дилетанту из Скотленд-Ярда. — Спокойствие, граничащее со наплевательским безразличием, — вот те два кита, на которых зиждилась всё существо фрау Яксли. Голос её ровен и сер от отсутствия привносимых эмоциями красок; и не дрогнули уголки губ ответной реакцией ни на одну из брошенных ранее в её сторону реплик. Само олицетворение вусмерть заскучавшей Мадонны в гроте, овеваемой тоненькой ниточкой дыма от сигареты, зажатой меж по-паучьи тонкими указательным и средним пальцем правой руки. 

 

Да только ой ли?

Ты так давно носишь свою маску, Фредегонда, что ни у кого уже очень и очень давно не возникало не то, чтобы желания, — даже мысли задаться вопросом “соответствует ли обёртка содержимому?” И вот такая личность появляется: пускай и неумело, а всё же пытается выведать у тебя ответы на вечные вопросы “зачем” и “почему”. Так отчего единственная подходящая для иллюстрации аллегория — это палка, которой ворошат осиный улей, но никак не игра в кошки-мышки? Не потому ли переводишь стрелки — непростительная, не допустимая при всём твоём воспитании грубость — и идёшь в контратаку, как советские войска в Будапеште на армию Третьего Рейха, чтобы заглушить идущее из-под рёбер довольное мурлыканье? Швыряй, дорогая Брунгильда, свои вопросы в пустоту — всё равно попадают в цель, пускай и остаются пока что без достойного потока информации. Река рано или поздно сточит камень, Уроборос всё равно сожрёт свой хвост, так и правда однажды сорвётся с уст: не будет никакой вынужденной полу-лжи насчёт грядущего превращения Берлина во второй Карфаген и сравнения себя с бегущей с корабля крысой. О, нет. Время действительно убегает так же стремительно, точно песок сквозь пальцы, и подгоняет Вселенная расквитаться со всеми незавершёнными гештальтами. 

Забудем, впрочем, на время о жемчужинах.

И вернёмся к куколкам

— Личинка мотылька никогда не была визитной карточкой “Декоратора”. Поднимите дело из архивов и освежите в памяти некоторые моменты нашего занятного приключения. — Когда-то давно, в самом начале истории, Яксли чуть ли не на пальцах специально для неё разжёвывала сакральный смысл куколки бабочки, раз за разом бережно оставляемой в глотке трупа. Надежда на перерождение не убийцы, как поначалу ошибочно полагала Боунс, но — самой жертвы, отдавшей жизнь во имя высокой цели искупления греха; ставшей в смерти чем-то новым, прекрасным, освобождённым от пут потерявшейся во тьме порока бренного тела своего. — Что такое, в сущности, куколка? Это всего лишь кутикула, вырабатываемая клетками покровного эпителия членистого на определённой стадии развития. Труп в понимании “Декоратора” — есть куколка, сбрасываемая магглом. А какое значение может иметь под собой личинка? — Двадцать лет тому назад они обе только учились и набирались опыта; как и полагается всякому школяру, у них имелся в расписании урок, благодаря которому и одна, и вторая прекрасно усвоили для себя: иногда ошибка может стать фатальной. Дьявол ведь кроется в деталях, верно? Так, помнится, любил и до сих пор не теряет привычки приговаривать себе под нос дядюшка Эйдан, приступая к решению какой-нибудь новой занятной “задачки”? Тогда, в тысяча девятьсот двадцать пятом году, для Гуннхильд стала чем-то вроде откровения собственная слепота: та, о которой она поспешно решила мыслить, как о неотёсанной деревенщине, единственная сумела заглянуть в самую суть. Отбросить общее, казавшееся безупречным, и увидеть иголку в стоге сена. Именно Боунс была фатальной ошибкой — с данной аксиомой Яксли приходилось жить из года в год; продолжать учиться, совершенствоваться, оттачивать мастерство — всё для сегодняшнего дня, чтобы сесть, как прежде, друг напротив друга и выдержать спокойно взгляд, не отводя глаз в сторону. Закольцевать бег времени и открыть новую большую охоту, в которой нет места другим — одна только Боунс, которой уготована участь стать жемчужиной или финальным аккордом, благодаря которому сама Яксли наконец-то станет бабочкой или же — увы — сгорит. 

Но мы предполагаем, а Бог располагает.

Боунс была и есть ошибкой, а это означает только одно: с ней не работают отточенные до механизма сценарии, сжираемые остальными на одном дыхании. И все сценарии, идущие ладьёй по тихим водам, тут разбиваются о скалы. Обязательно всплывут “но”, из-за которых и приходится включать импровизации. Самое занятное же заключалось в том, что, именно в виду наличия подобных нюансов, Яксли начинало переполнять какое-то совершенно иррациональное чувство счастья. Словно всё иное время “до” она пребывала в спячке — змеёй пряталась под камнем, но вдруг вышло солнце, в лучах коего она сможет наконец отогреться. В крови подскакивал адреналин: есть кто-то, кто может дать ей фору; кто-то, с кем не нужно играть в кошек и мышек, ведь они обе существа совсем иного порядка.   

— Личинка — низшая степень эволюции членистоногого. Тем самым наш... — Она подвигается настолько близко, насколько позволяет разделяющий их стол: в ноздрях тут же оседает хорошо запомнившийся запах лёгких цветочных духов, ещё тогда, по молодости лет, показавшийся так не подходящим крутой на поворотах Боунс. Полные губы Яксли наконец-то трогает едва заметная улыбка. — ”Подмастерье” намекает на положение волшебников в эволюционной цепочке. Его художества — не насмешка. Это вызов “Декоратору”: найти “Подмастерье”...

И преподать урок раньше, чем под раздачу “Подмастерья” попадётся кто-нибудь из близких “Декоратора”. А это означает только одно: прежде, чем приступить к полотну всей своей жизни, “Декоратору” нужно открыть охоту на охотника, решившего пострелять птичек в его старых угодьях. Гештальт так и останется незавершённым, если прежде не расчистить себе дорогу. Ничто не должно отвлекать от пляски, о которой грезил долгие двадцать лет: даже щёлкнуть по носу не можешь спокойно, чтобы далее со всей любовью и нежностью плести в своей паутине самые изысканные кружева. 

— Я люблю играть в робберный бридж, когда пара играет против пары. — Внезапно сообщает Яксли своей собеседнице, словно и не рассуждала она только что ни о каких маньяках и не вертела в голове изображения застывших в точно сошедших со фресок Микеланджело позах трупах различной степени разложения. —Давно не играла, правда. К сожалению или же к счастью, в Германии сейчас далеко не до карточных игр. Не нужно быть провидцем, чтобы понимать: Третьему Рейху недолго осталось, и многие магические семьи принимают подобный исход слишком близко к сердцу... — Да уж, на удивление занятное зрелище: чистокровные немецкие рода, одобрительно ли цитирующие злобного гения нацистской пропаганды — Геббельса, ведущие ли светские беседы на тему того, когда же и в магической части Германии наконец-то появится харизматичная личность вроде Гитлера на посту канцлера, способного очистить общество “истинных арийцев” от “людей второго сорта”. — Почему Вы пришли сюда? Вас не несут ноги домой, потому что Вам постыло видеть, во что превратился ваш супруг, и именно поэтому Вы используете любую возможность задержать себя на работе? — Не то, чтобы Яксли следила за жизнью Боунс; новости сами имеют обыкновение залетать в уши, даже если сам ты не особенно и желал того. Не прошло и двух часов с тех самых пор, как нога её ступила на английскую землю, как Гуннхильд была уже в курсе по поводу недуга, поразившего мистера Лонгботтома — болезнь Альцгеймера, весьма неплохо изученная в маггловском мире и принимаемая за проклятие в мире волшебников. 

Зачем Вам всё это нужно?
Чего тебе не хватает?

+3

4

-Порой в данном раскладе можно не досчитаться пары, - осекается Боунс, делая вид, что отпевает минералку из бокала, только лишь едва промочив губы. Немаловажный смысл она вносит в эти слова, делая акцент на паре. Она понимала, что та самая "пара", есть нечто иное как недостающий в картинке паззл, без которого не складывается определенная картинка. Картинка, за которой бежала она сама, картинка, которую Яксли так и не разложила ей до конца, только лишь все время подсказывая, как вернее будет положить паззл, только бы сложить самое сложное - "небо". И только ты складываешь это небо, как часть корабля остается в неизвестном для тебя месторасположении. Таком месте, что в пору собирать данную картинку снова.

Запах табака и нотки мартини со льдом, словно тебя на долю секунды уносит в отпуск, где ты когда-то любила проводить свое время, сбежав от завала на работе, и чертовых шовинистов, считавших, что здесь нет места деревенщине, тем более, женщине, родом из другой страны. Маленькая Австралия для Брунгильды Боунс, маленькая, мать его, деревушка на окраине вечной жары и палящего солнца. Вечные кенгуру, вечные койоты, вечная суматоха. Варишься в этом котле медленно и безвозвратно, ровно до наступления твоего одиннадцатилетия. Тебе одиннадцать, ты держишь в руках письмо из некой магической школы, о которой вскользь говорила тебе мать, а отец и вовсе не упоминал о ней, в надежде, видимо, что у них в семье вырастет сквиб. Собственно, долго Купер не наблюдала за его отчаянием от того, что его дочь стала волшебницей, он и вовсе не застал этого момента. Отец погиб, когда Купер было три года от роду.

Тот самый Джеймс Боунс, чистокровный волшебник, родом из Северной Америки, закончивший Ильвермони, работавший аврором под прикрытием в МАКУСА, блюститель магического правопорядка, но далеко не чистоты крови. Однако при этом он избрал себе в жены Маргарет Фоули, уроженку, как бы это не было странно, Франции, чистокровную волшебницу уже в третьем поколении, только вот, увы, сквиба. Она же, витающая в облаках красавица-жена, выбрала имя для маленькой Боунс, избрав для нее, как ей казалось, сильное и величественное имя - Брунгильда. От которого, в дальнейшем, так про между прочим, Боунс открещивалась в школе для немагов, а потом и в самом Хогвартсе, ибо имя персонажа сказок магглов было достаточно популярно на Гриффиндоре, среди которых ей пришлось учиться. Магглорожденных волшебников на этом факультете было более, чем достаточно. Особенно было тяжело выслушивать эту дурацкую историю о королеве эпохи Меровингов от особо выдающихся выскочек красного факультета. И все же в какой-то момент Боунс задалась целью изучить происхождение своего имени на маггловедении, чем, собственно, выводила из себя профессора и получала неудовлетворительные оценки.

-Ваше первое имя - Фредегонда - совпадение это или...? - словно прослушала реплику по поводу ее мужа Купер, переходя к более, на ее взгляд, теме для разговора. -И все же в своих трудах Вы подписываетесь, как Гуннхильд. Почему? - интересная судьба связывала в прошлом эти два имени. Интересная, кровавая, сложная. И вот сейчас это захватывало сознание Купер куда сильнее, чем ожидающий ее дома выживший из ума муж, которому в очередной раз стоит напомнить о том, что пора пить таблетки. Пить те самые таблетки, которые не помогут ему на утро вспомнить кто его жена, кто он сам и где он находится. Лечение впустую. Абсолютно бессмысленное время провождение от которого уже тошнило, и если бы Купер умела пить, она давно бы взяла отпуск за свой счет и находилась где-то на берегу моря в Испании, нежели подле своего мужа. Чертов долг перед родными и близкими, в честь которого ее когда-то взяли на факультет Гриффиндор, она не могла в себе подавить. Самое важное, то, что она ставила для себя на первое место, - это семья. Тем более, когда ее отца и матери уже давно не было среди живых.

Мать ровным счетом никогда не акцентировала внимание на карьере собственной дочери. Она лишь метко бросала фразы о том, что в пору Боунс стоять у плиты и готовить своему любящему и заботливому мужу пироги, может быть, даже печь оладушки, а лучше всего вязать теплые носки, ведь все-таки зимы в Англии, в отличии от Австралии, имеют место быть. На то что Купер всегда лишь крайне не эстетично жевала очередной блин, буквально заглатывая его целиком, только бы поскорее сбежать от недалекой матушки восвояси. Матушка только и успевала сказать "ты слишком быстро ешь, не торопись", а Боунс уже бежала из дома сломя голову, упиваясь собственными мечтами о том будущем, где не будет места для пирогов и оладушек возле плиты для ее будущего мужа.

Собственно говоря, так ее жизнь и сложилось. Она нашла Артура Лонгботтома, даже скорее сказать, ее нашел он. Он не был из тех чистокровных волшебников-мужчин, что стремились поставить свою даму у ведения хозяйства, а сами предпочитали распивать огневиски в компании придворных шлюх. Он уважительно относился к противоположному полу, и также просил относится к его увлечениям, которые порой выходили за грани самой настоящей фантастики. Что же, это была та самая меньшая зола, которую избрала для себя Боунс, и чтобы не оставаться одной, и чтобы мать уже наконец оставила эти свои нравоучения до внуков. Но, драконовы подштанники, как же Купер тогда ошибалась. Нравоучения матери продолжись и до, и после свадьбы. Эти нравоучения длились до двадцати пяти лет Купер. До поры смерти матери. Тогда Боунс и осмелилась наконец взять себе имя Купер.

-Вот сводка новостей, которую Вы просили из Европы, - молодой стажер передает Боунс аналитическую информацию, собранную с близлежащих стран Великобритании. Колдографии на этих вырезках не двигались, они были застывшие, прообраз женщины, нарисованный художником, по просьбе местной полиции магглов, казался Купер слишком знакомым, чтобы не обратить на него должного внимания. Кроткое "спасибо", брошенное тому самому "принеси-подай", которым некогда была и сама Боунс, и женщина принялась за изучение личности знакомой волшебницы, доставая исследования и научные труды, где красовалась уже в движении колдография Гуннхильд Яксли. Она была замечена. Была, и ее образ сейчас значится в как минимум трех странах, вот только Англии не довелось найти стоящих улик.

Как можно было совершить столько ошибок в мире магглов и не допустить их в мире волшебников? Как можно было себя подставить так, именно в этом возрасте, когда, казалось бы, ты уже не станешь делать этих "детских" ошибок, на которых обожглась в прошлый раз? Так или иначе в голове Боунс это не укладывалось. Яксли, которую она знала, не будет допускать этих ошибок, Яксли, с которой она знакома, умна, жестока, и прерывает любые нити, ведущие против нее. И все же прообраз из вырезок газет говорил ей об обратном. Перед ней четко и выразительно была Гуннхильд Яксли, некогда великая волшебница, к которой за советом обращается чуть ли не каждый "считающий себя великим" волшебник, ссылаясь на ее труды в своих работах. Как может?..

-Вы молоды, амбициозны и беспощадны, миссис Лонгботтом, - между тысячи фраз прорезается голос начальника Купер, -чем же Вам так не угодила семейная жизнь, что Вы стали одной из лучших сотрудниц аврората? Не побоюсь этого слово - лучшей, - кроткая улыбка Боунс, не позволяющая догадаться, что она проигнорировала слова своего босса. На тот момент ее мысли были далеки. Она понимала, что все эти "подмазы" не очень умного начальника были во-первых не от чистого сердца, а скорее от перевозбужденной части его половых органов, а во-вторых, он ждет не дождется случая, как бы поставить эту выскочку на колени, чтобы наконец забрать все ее лавры себе, а ее выгнать, или даже нет, скорее сделать ее уборщицей этого здания. Так или иначе по большей части в газетах всегда светилось его лицо, заслуги Купер были известны только среди ее же коллег, чем она и вызывала уважение среди своих ровесников. Все прекрасно понимали, что заслуги главы аврората принадлежат Купер.

-Вы мне льстите, - так, очевидно, закончился тот злободневный вечер авроров, который опять же был в честь Боунс и вновь пойманного особо опасного приспешника Гриндевальда. Но тогда только закончился вечер, ночь же пообещалась быть долгой и полной неожиданных сюрпризов. Тем же сюрпризом оказался и визит Яксли в ее страну, и проведенная совместно с ней часть ночи в ресторане, и другая часть ночи Боунс оказалась крайне удивительной. После того, как Боунс попала в собственный дом, она не могла вспомнить дальнейших событий, хотя при этом, напомним читателям, она и капли не пригубила в ресторане с Яксли. Утром же ее пробудили посторонние голоса в собственном доме. Знакомые голоса.

В гостинной ее дома развернулись фрагменты фрески "Страшного суда" Микеланджело. И страшный суд этот вершили домовые эльфы над ее мужем Артуром, который предстал перед ними в том, в чем родила его мать. Немолодой, но уже немощный Артур Лонгботтом, с ужасом и растерянностью на его лице, очевидно моливший о пощаде неизвестного, что решил поглумиться над его жизнью и телом. Вокруг стояли вызванные сотрудники аврората, среди которых была сама Гуннхильд Яксли, родственники уже трансгрессировали и были готовы ворваться в родовое поместье, на лице Боунс же отпечаталось любопытство. Не было скорби или разочарования, не было ничего, что как-то говорило о том, что она сожалеет о смерти собственного мужа, что его выставили в таком удрученном свете перед половиной волшебников, занимающих важные места в магическом мире. Репортеры только и успевали прыгать к окнам, чтобы запечатлеть эту замысловатую картину происходящего. И первое, что запестрило на заголовках Ежедневного пророка: "Купер Лонгботтом, некогда известная, как старший аврор, заслуженный сотрудник Министерства Магии - убийца или невиновная?".

+3

5

Its cute in a way, till you cannot speak
And you leave to have a cigarette, your knees get weak
An escape is just a nod and a casual wave

Всякой твари, если верить Ветхому Завету, собрали по паре. — Довольно охотно поддерживает брошенный госпожой аврором огрызок фразы Яксли. Почему бы и да? Для всякой одиночки рано или поздно приходит момент, когда та начинает задумываться... “Нет”, — тут же мысленно обрубает себя светловолосая волшебница. Мечтать о напарнике — крайне смело. “Один в поле не воин”, как гласит народная мудрость, но именно в её отдельно взятом случае “быть единственным” равнозначно пониманию “уверенность”: нигде и никогда не сыскать во всём белом свете другого такого уникума, на которого ты сможешь положиться, как на самого себя. Совсем иное дело представляла идея найти если не единомышленника, то хотя бы личность, чьё сияние разума оказалось бы достойным принять на себя весь массив наработок, кропотливо скопленных Гуннхильд годами беспрерывного труда. Кого-то, кого бы она смогла назвать не просто учеником, нет, но своим наследником. Варианта “сделать самой” не могло существовать априори. Генетика всегда была штукой непредсказуемой и похожей на игру в “русскую рулетку”; не зря же ходит по миру пресловутая поговорка про гениев, на чьих детях природа имеет свойство отдыхать. Достаточно посмотреть на собственного племянника — вернее сказать: внучатого племянника и одновременно кузена, хотя кому какая может быть разница в сложных хитросплетениях внутри семейства Яксли — Корбана, который в свои три не может связать и двух слов, зато на прошлой неделе размозжил череп уже второй кошке бюстиком прадедушки Демециуса; и не представляет особенных усилий представить, в кого же превратится её родная кровь лет этак через двадцать: в самодовольную, недальновидную и избалованную тварь, считающую себя выше всякого просто по праву рождения чистокровным. 

Впору бы, наверное, было бы задуматься о переселении душ, ибо пока что на её пути попадались лишь убожества, действовавшие абсолютно топорными способами, да плагиаторы, бесчестно выдававшие чужое за своё. Но, всё же, где-то глубоко в душе Гунн теплилась... — что это за новшество? откуда оно взялось? возраст начинает брать своё пробуждением сантиментов или же стремление разума, уставшего за сорок пять лет вести монолог только с самим собой, наконец-то вступить в полноценный диалог? быть может, потребность уйти со спокойной душой? — …проклятая надежда

Сощурив глаза, Яксли вновь посмотрела на старательно пускающую слюни в бокал с минералкой Боунс: линию рта заострило — теперь он выражает неудовольствие и голод, а раньше был таким нежным, две глубокие морщины избороздили её высокий лоб, и взгляды она бросает быстрые и расчётливые — сложно даже и представить, что когда-то её отличал открытый и прямой взгляд, безо всякого притворства. “Издевается”, — констатирует для самой себя волшебница, делая глубокую затяжку сигареты и непроизвольно выпуская дым прямо в лицо своей дуэнье по вечеру. Однако, никакого беспокойства по поводу возможных насмешек и провокаций извне почему-то не испытывает. Поразительное умиротворение обволакивает всё её нутро, потому что знает, потому что чертовски хорошо знает, откуда ей известно, где она всё это уже видела. На собственном лице — вот где. 

Эгоизм. Безразличие. Равнодушие.

Все смотрят на появившееся в гостиной новое лицо развернувшейся трагедии, и затесавшаяся в рядах “городничих” Яксли тому не исключение. Фиксация, считывание эмоций Боунс проходит почти на автоматизме; ей не нужно даже прилагать усилий, чтобы залезть в голову едва-едва вылетевшей из объятий Морфея волшебницы — и речь сейчас идёт вовсе не о владении пресловутой окклюменции, господа, а о навыках матёрого психолога и беззащитности в данную секунду самой подозреваемой. В том, что именно в таковом свете преподнесут первые заголовки газет роль супруги убитого не имелось ни капли сомнения — и именно данный факт вызывал желание сморщиться, точно прошлось залпом проглотить целую колбу рыбьего жира. В чём, по мнению Яксли, заключалось различие между немецкой и английской прессой — так это в том, что немецкая всегда пыталась разобраться в приключившейся ситуации, вырисовывая картинку с разных позиций, в то время как английская гналась исключительно за красивым заголовком и клеймила первую подвернувшуюся не вовремя и ни к месту персоналию во всех возможных грехах. 

Щёлк, щёлк.

Вспышка фотоаппарата за окном выводит из гипнотического морока. Так они, скорее всего, и останутся увековеченными на первой полосе: Боунс, с интересом разглядывающая бездыханное тело своего дражайшего супруга, и Яксли, ни на момент не отводящая — словно бы заворожённая — глаз с неё; немного растушёвки — и остальные превращаются в безликую массу фоном. Всё ради того, чтобы алчущие до сенсации читатели уверовали в парный заговор. Подсказка: они все ещё прознают из уст недобросовестного сотрудника Аврората, что эти двое провели вместе часть вечера, увлечённые друг другом и ведущейся беседой, после которой одна вернулась домой в приподнятом настроении — о чём готово со всем убеждением подтвердить все представители семейства Яксли в количестве семи штук, в том числе и трёхлетний отрок Корбан, а алиби другой осталось тайной за семью печатями. “Интересно”, — всплывает и тут же исчезает в недрах подсознания единственная отрешённая от всего происходящего мыслишка. 

Сердце отдаёт неровный кульбит, отдающий в грудине протяжным нытьём. Слишком явный, чтобы проигнорировать и не поморщиться; слишком явный, чтобы зрачки глаз не расширились, а из рёбер не вышло сдавленное дыхание.

Вам нужно привести себя в порядок, — вскользь бросает вместо приветствия Гуннхильд. Да и каком “добром утре” может в принципе вестись речь при подобных обстоятельствах? Читай подтекст, дорогая Брунгильда: “соберись”. Омой своё лицо и будь во всеоружии; а пока ты надеваешь броню, Фредегонда поднимет щит твой и временно решит принять удары на себя. 

Вам не кажется, что подобное — излишне? — Каждая чёрточка её лица изображает недовольство, когда она решительно задёргивает тяжёлые гардины на окне. Недовольство, целиком и полностью направленное на главу департамента обеспечения магического правопорядка — усатое мурло, чьи тараканьи глазёнки влажно поблёскивали в тусклом утреннем свете. Ещё одна персоналия, захапывающая под себя для поднятия репутации в обществе чужие лавры — просто поразительно, почему не его, а Артура Лонгботтома решили линчевать?... 

Ошибка.

Яксли мыслит как “Декоратор” — в конце концов, они оба слились воедино, и трудно понять, где заканчивается один и начинается другой; но ей нужно залезть под кожу “Подмастерья” и понять мотивы его действий. Чем руководствовался он, пробираясь под покровом ночи в небольшое викторианское имение Лонгботтомов? Почему не тронул спящую мёртвым сном Брунгильду, избрав агнцем на заклание Артура? 

Щёлк, щёлк, — приглушённо доносится до уха её сквозь толщи задёрнутой материи неистовство фотовспышек вечно не унывающих репортёров. 

“Боунс, Боунс”, — сквозит в каждой невысказанной реплике собравшихся в данную минуту и в данной месте; и тогда-то картинка складывается достаточно ярко, дабы не позволить себе самодовольную усмешку. Нет, Боунс здесь не при чём. Боже мой, только слепой идиот примется думать, будто бы та — со своим-то складом ума и характера! — примется разделывать мужа у себя дома на чуть потёртом со временем персидском ковре, а затем, как ни в чём ни бывало, идти на боковую. Куда реалистичнее смотрится версия убийства несчастного мистера Лонгботтома непосредственным начальником Боунс, — почему бы не закинуть подобную удочку при удобном случае журналистам?; мотивами стали бы вожделение и страх — достаточно лишь захотеть увидеть, как он провожает едва прикрытые халатом ноги своей подчинённой, достаточно лишь представить, какие чувства он испытывает, когда раз за разом догадки Боунс касаемо личности того или иного подозреваемого оказываются правдой. Репутацию среди общества легко заработать звонкой монетой, но репутацию среди авроров можно поднять только исполинским трудом и врождённой чуйкой гончей, которая у Боунс есть — и того не отнять, на какую должность ты её не переведи.

Но достаточно глупостей. Перейдём к тому, о чём размышляла Яксли, не видя, глядя на то, как господин мурло, поддавшись неявному порыву, вдруг начал выгонять вон с места преступления лишних людей.

Гончая, она же ищейка — вот чем засветилась тогда, двадцать лет тому назад, сотрудница Аврората Купер Боунс. Любой зверь чует собаку, пущенную по его следу — факт; “Подмастерье”, пускай ещё и не оперившийся птенец, но знаком с данной прописной истиной. Поэтому логика его проста: Боунс, словившая единожды запах и гнавшаяся по следу, обязана знать, кто такой “Декоратор”.

Использует Боунс в качестве наживки.

Сосёт под ложечкой, и мушками летают чёрные точки перед глазами — всё же, она была и есть просто человеком, которому нужно принимать зелье в срок.

— …но зачем “Подмастерью” так нужен “Декоратор”? — проговаривает она вслух, делится частью монолога, который на протяжении нескольких часов переваривает сама в себе. Боунс — причёсанная, одетая в твидовый костюм и готовая к схватке Боунс — играет в свою обычную игру в “гляделки”: вроде бы и на тебя, а вроде бы и мимо. На языке так и вертится предупреждение, что если она не прекратит себя вести подобным манером, то обязательно однажды заработает себе косоглазие; но Яксли давит в себе желание поддеть выскочку. Вместо этого она говорит:

Боюсь, Вам придётся принять и смириться: мы с вами в связке. Именно я являюсь Вашей парой в первой фазе бриджа — торговле. Либо мы играем сообща, либо мы проигрываем. Решайтесь.

Понимаете ли, первым именем фрау Яксли действительно значилось звучное “Фредегонда”. Но она, в отличии от своей известной тёзки, никогда не хотела потопить свою “Брунгильду”. Просто потому, что её “Брунгильда” была не объектом мести,
но — слабости.

+3

6

-И что ты рассчитываешь от меня услышать? - медленно Купер пятиться назад от некогда сторонившейся, а сейчас же напирающей и берущей дело в свои руки Гуннхильд Яксли. Вопрос в голове Боунс промелькнул и тут же сменился ответом, словно этот вопрос был как дополнение чувств ее разума. Некоторая искренность в потоке ее вечной вереницы мыслей, среди которой редко оставалось место для проявления теплоты, тем более для ее принятия извне. И ведь сейчас часть ее говорила о том, что, вероятно, Яксли говорит это с душой, стараясь позаботиться о ней, вот только другая ее часть бесновалась от криков: "не верь этой лживой суке".

Бывают в жизни моменты, с которым ты не хочешь расставаться. Таким моментом для Купер стал нынешний вечер, проведенный в компании, хоть и мимолетной, но такой уже привычной, Яксли. Казалось, что она уже выучила эту женщину наизусть. Глупости? Быть может. Виделись они только очень давно, хоть и общение их было достаточно тесно и сосредоточено. Больше даже друг на друге, нежели над общим благим делом. Она следила за ее жизнью с тех самых пор, как Яксли осязаемо покинула жизнь Боунс. Заголовки, вырезки, трактаты, конференции. Если бы науке поклонялись, как тому принято у язычников, Гуннхильд бы точно занимала место одного из самых почитаемых богов. И среди первых душевнобольных, которые бы хранили у себя в шкафу алтарь Яксли, была бы сама Боунс.

-Я все еще на своей территории. - не грубо, однако четко Боунс дала понять Яксли, что пусть она сейчас предстала пред всеми в невыгодном для нее свете (исключая неудобный момент с нагим мужем перед честным народом), все же она сама прекрасно знает, что и как ей делать в собственном доме при любой ситуации. Тем более когда сама Боунс ясно контролировала происходящее. И предельно четко могла отследить проныру-репортера, что прятался уже внутри дома за той самой тяжелой гардиной, которой Яксли так любезно прикрывала окно. -И не лишена полномочий, молодой человек, - она с укором посмотрела на молодого журналиста; требовательный взгляд Боунс победил - через мгновение на ее кофейном столике красовалась камера, чернила, перо и пергамент, сам молодой человек исчез, без просьбы его проводить.

//25

-Вы когда-нибудь были в горах? - с наивным взором и нотками любопытства спрашивает молодая Боунс. -Мой отец часто возил меня на Фарерские острова в Дании - незабываемой красоты зрелище, - с горечью отозвалась о светлых воспоминаниях юная Купер, продолжая складывать перед заграничной визитершей стопки бумаг из архива. В этот год она потеряла отца. Одно утро, одно письмо. Вот уже рыдала ее матушка, вот уже юная Боунс не знала, как остановить ее слезы, как реагировать самой. Она не плакала. На ее лице лежал отпечаток растерянности и ужаса, ужас тот был больше от непонимания и отказа принятия происходящей действительности. И все же, ей пришлось это принять. -Отец всегда говорил, что у каждого человека есть свое самое любимое место в этом мире. И если он не может перенести в это место то, что ему так нравится, он превратит свое нынешнее пространство в эту красоту, - на этой фразе Боунс разложила фотографии (не путать с колдографиями, здесь расследование ФБР, дело ведут магглы) с мест убийств на стол перед колдопсихологом. Фотографии эти напоминали картины, какой эпохи и каких художников - молодому сотруднику аврората только предстояло узнать.

//45

-Мой дом стал частью великого искусства, - намеренно Боунс ставит ударение на слово "мой", подчеркивая, что теперь она стоит во главе семьи, и употреблять здесь "наш" более чем неуместно, хотя и выглядело бы это больше плюсом в ее сторону. Она сама прекрасно знает всю процедуру, все формальности, которые с неприкрытым удовольствием взялся выполнять ее начальник. И все же - формальности есть формальности, они требуют, чтобы их соблюдали, пусть даже сам ты их знаешь наизусть. Единственное, что сейчас выбивалось из общей колеи - Гуннхильд Яксли, так нагло посмевшая заявить о единой связке "Боунс-Яксли", пусть и не во всеуслышание.

-Я принимаю Ваши искренние соболезнования, - Купер кротко улыбнулась Гуннхильде; разумеется, на большее она уже способна не была, ее выводили под руки авроры из собственного дома. Практически подписалась: Купер Лонгботтом убила своего мужа и жестоко расправилась с домашней утварью. Она могла ответить и "да", и "нет" Яксли на ее щедрое предложение о помощи, но то лишь подчеркнуло бы, что она готова расстаться с игрой, и поставить все пешки на свои места, дав пройти без препятствий черной королеве. Только вот та игра была единственной вещью, которая связывала их в этот самый момент. Согласившись или отказавшись, Боунс бы проиграла в любом случае, продолжать - значит дать себе еще один шанс на победу. Только в том ли будет заключаться победа для Боунс? Окончание игры - равноценно победе?

И все по единому шаблону: где была, с кем была, что делала, а главное - кто сможет это подтвердить. Алиби нашлось только на время, проведенное на вечеринке в толпе авроров (это было очевидно, и все же проговорить еще раз пришлось), и время, проведенное после вечеринки. Время, проведенное с Яксли, к которому тоже особого значения не придали, разве что болван Эд негромко хихикнул, очевидно вывернув перед своими доблестными коллегами шутку про дам нетрадиционной ориентации, по которым он, кажется, страдал безотказно и безвозвратно. К сожалению, с этими людьми приходилось работать Боунс. И потом они удивляются, какого черта баба выполняет работу настоящих мужчин лучше их самих?

-Домыслы, - спокойно волшебница отвечает в комнате для допросов на очередной "гениальный" вопрос от своего начальника. Она не нуждалась в услугах представителя, защитник ей был не нужен. Она спокойно могла отстраниться от ситуации, держа под контролем иные имеющие значение для дела события. -После ужина госпожа Яксли вызвалась проводить меня до дома, отказывать я ей не стала, - на утро Боунс мучала жажда, во второй раз она попросила принести ей воды, -чем занималась госпожа Яксли, ровно, как и то что было дальше со мной - я не имею ни малейшего понятия. - сделав очередной глоток, она поблагодарила коллегу, и вновь вернулась к "разговору". -Прямо сейчас Вы тратите мое и свое время впустую. Просто просмотрите мои воспоминания. Вы не поверите, но я для себя сделаю такое же открытие событий вчерашней ночи, как и Вы, - стерлись формальности, стерлось и непробиваемое спокойствие. Словно каждый глоток воды пробуждал в ней желание протестовать против каждого глупого слова ее начальника, а таких слов, за всю ее карьеру, она слышала очень и очень много. Вот только осторожность при этом падает на самое дно. Всем известно, что воспоминания можно подделать, можно вычеркнуть или заместить. Волшебники на такое способны, хорошие волшебники сделают это даже качественно, великие же сделают мастерски.

+3

7

За каждым психологом водилась одна совершенно безобразная черта, роднящая его с демонами, джиннами и преподавателями философии. Если в постановке фразы собеседника имеется хотя бы малая вероятность превратного толкования, он не замедлит уцепиться за возможность дать вам невероятно точный, но абсолютно невразумительный ответ, который вы сможете трактовать по собственному разумению в зависимости от складывающейся в вашей жизни ситуации, общего настроения духа и прочих влияющих в конкретную минуту на ваше мировосприятие факторов. Господин начальник департамента обеспечения магического правопорядка был далеко не первым, кто практически добровольно запутался в собственноручно же закинутом в течение реки неводе. Он жаждал знать, чем же таким могла заниматься Гуннхильд Яксли прошлой ночью вместе с мадам Лонгботтом, хотя куда вернее было задать незамысловатое и простецкое что? Но слово, как говорится, не воробей. Вылетит — придётся искупаться в потоке живо разыгравшейся фантазии Яксли, которой подкинули занятную тему для рассуждения “как ещё мог бы закончиться вечер...?” 

Если бы алкоголя оказалось более, чем достаточно, чтобы опьянеть до той меры, когда забываешь, о том, кто ты есть на самом деле. Если бы “плюс” прекратил сопротивляться “минусу” и захотел действовать согласно общепринятым законам физики; перестал упрямо отторгать и наконец-то понял, что он должен притягиваться — и в том нет ничего предосудительного, сколько бы ни вещали старательно обратного, ведь инь всегда дополняет янь, а чёрное не может существовать без белого.   

… серьёзно? — только что и может выдавить из себя мистер после нескольких минут напряжённого молчания, преисполненного громким сипением и подтиранием батистовым платочком капелек пота, выступающего на лбу. 

А вы как думаете?, — подтрунивает Яксли, смахивая пепел с — какой по счёту за сегодняшнее утро? — сигареты прямиком в чашку с кофе ведущего, как сам же он и выразился, “опрос”. А чего он, собственно, ожидал? Чистосердечного признания в том, чьи претензии на реальность равны полноценному нулю? Не должна ли она в принципе услышать в свою сторону благодарности от его лица за предоставленную возможность послушать занимательный рассказ, полностью соответствующий всем его тайным пожеланиям? — Нет, конечно. — И тому имеется слишком много причин, чтобы все бесконечные “если” так и оставались с частицей “бы”. Репутация могла бежать впереди неё самой, но мало у кого находились веские основания высказать во всеуслышание, будто бы вела она себя где-то и с кем-то не так; она родилась не просто чистой по крови, она родилась безукоризненной — так, по крайней мере, привык считать последние сорок пять лет дядюшка Эйдан, а сама она не считала необходимым развенчивать данный миф. — Всё было гораздо скучнее...

Воспоминания — на удивление смутные, разрозненные, словно кусочки разбитой кем-то мозайки — мелькают так же неуловимо, как крылья блестящей стрекозы. Но Гунн, всё же, терпеливо ловит их всех в сачок, запускает в стеклянную банку и пытается систематизировать. Да, она действительно изъявляла желание проводить Боунс-Лонгботтом до дома — исключительно из вежливости, ибо госпожа аврор умудрилась наклюкаться до такого состояния, что едва могла ворочать языком, когда у неё участливо поинтересовались: “не пора ли Вам, Брунгильда, отдохнуть?” Сам факт подобного опьянения лично Яксли кажется чем-то поразительным и выходящим из рамок понимания, ибо на протяжении всей встречи — которую, к слову, никто и не планировал: Боунс сама ведомым только ей одной образом вычислила, где решила провести свой досуг колдопсихолог, и самовольно решила одарить своей компанией, — волшебница прикладывалась исключительно к бокалу с минералкой. Но она не исключает возможности, что та изначально пришла во хмелю; вполне возможно, что просто разморило от выпитого ранее — кажется, ранее в честь неё проводилось некоторое мероприятие с чествованием?... Как бы там ни было, Яксли лишь предложила сопроводить, а Боунс согласилась; и они в самом деле вышли из ресторана вместе, и на морозе сему неоценимому сотруднику отдела обеспечения магического правопорядка даже стало несколько лучше — по крайней мере, во взгляде начали проявляться зачатки хоть какого-то движения мысли, а на щеках выступил румянец. Но вот далее их пути расходятся, ибо совершенно поразительным стечением обстоятельств в тот же самый час на той же самой улице прогуливались сиблинги Блэки — Регулус и Ликорис  — дальние родственники, с которыми Гуннхильд поддерживает неплохие отношения, поэтому ей было необходимо оставить буквально на пару минут Боунс без присмотра и подойти поздороваться. К сожалению, “пара минут” несколько затянулись: Регулус совсем недавно вернулся из путешествия по Кении, а у Ликорис возникла потребность поделиться мнением о циркулирующей в обществе потенциальной битве меж Гриндевальдом и Дамблдором. Поэтому, когда Гуннхильд наконец смогла обернуться и посмотреть, в каком состоянии пребывает супруга достопочтенного сэра Артура Лонгботтома, то с удивлением обнаружила, что той и след простыл. Отправляться на её поиски не стала; начала подниматься вьюга, и мистер Блэк высказал предложение, которое в тот момент показалось весьма и весьма заманчивым, присоединиться к их компании и продолжить томить вечер за стаканчиком-другим привезённого из Африки вина. Кажется, у Блэков она пробыла до двух часов после полуночи, а после они дружно направились в гости к господину Гойлу-старшему — данный джентльмен недавно стал отцом долгожданного наследника, и всё никак не мог остановить учинённое в сию честь празднование; но за данный момент хроники своего алиби она не готова ручаться — помнит, что подобная персоналия совершенно точно присутствовала в её окружении, но никак не может припомнить, при каком конкретно пейзаже. Но она со всей уверенностью готова засвидетельствовать, что в пять утра — на старых фамильных часах прозвенел колокольчик и запел соловей — мистер Блэк вручил её в целости и сохранности на поруки Эйдана Яксли. После торжественной передачи племянницы в лоно семьи, мистер Эйдан Яксли уложил мистера Регулуса Блэка в гостевую комнату, где его можно найти и поныне, дабы попросить засвидетельствовать всё вышеизложенное. Госпожу Ликорис Блэк неизвестно, где конкретно следует искать. Возможно, там же, где и господина Гойла-старшего, но это совершенно ни к чему не обязывающее предположение. Что же касается Брунгильды Боунс-Лонгботтом, то с ней Гунн встретилась уже утром — спустя два часа после того момента, когда её голова встретилась с подушкой, и спустя полчаса после того, как...

… Ваше письмо разбудило меня новостью, что в доме Лонгботтомов случилось нечто, что смогло бы меня заинтересовать.

Не поспоришь.
Заинтересовывает.
Потому что такая ночь не могла приключиться с Гуннхильд Яксли — кто-кто, а саму себя она прекрасно знала; никогда бы не позволила себе подобное алкогольное путешествие, от которого до сих мутит. 
Потому что от минералки не пьянеют; да и трудно представить себе Боунс — собранную и натянутую, словно тетиву, Боунс — опрокидывающую за воротник стакан за стаканом на вечере чествовании себя, любимой.
Такое возможно с другими, но никак не с ними.

Особенно сейчас.

И тогда Яксли решает поразмыслить, отрешившись от следствия дела, в которое её персону с лёгкой руки Боунс чуть было не ввязали в качестве то ли свидетеля, то ли второй подозреваемой.

И она действительно думает. Выходя ли в свет вместе со слишком уж зачастившим в гости Регулусом Блэком, — ладонь её неизменно покоится на его локте, она даже весьма любезно делает вид, будто бы ей действительно кажутся остроумными его шутки, и одним только тем вызывает маленькую волну пересудов в чистокровных кулуарах на тему “быть или не быть?”; просиживая ли вечера за очередной партией роббера в обитой красным дубом гостиной Трэверс-холла, где уже к концу первой фазы игры ровным счётом было не видать собственных карт из-за густого дыма безостановочно пыхтящей трубки Крэбба; без особого ли энтузиазма гуляя со вверенным ей с какого-то чёрта племянником по саду и наблюдая за тем, как он постреливает камешками по тихой глади маленького прудика, где обитают карпы кои, привезённые каким-то родичем из путешествия по Японии; пробегая ли взглядом, лениво лежа на мягкой кушетке в библиотеке, по давно выученным строчкам из занятного трактата маггла по фамилии Клейтман о сновидениях; намазывая ли на автомате по утру вишнёвый джем на тост и наливая себе крепкий чёрный кофе — мысли её витают слишком далеко от происходящего. 

И ничего.

Раз за разом она пытается нырнуть всё глубже и глубже, но волной выносит её на песчаный берег. “Ежедневный пророк” за неимением подпитки в сенсационном деле забывает свою “звезду”: Купер Боунс-Лонгботтом более не представляет такого интереса для внимания общественности — то ли дело поножовщина двух отпрысков весьма уважаемых чистокровных семей в баре “Дырявый котёл", да помешательство одной великосветской девицы на кентавре.

Для Гуннхильд Яксли же не происходило ничего. Ничего, стоящего внимания. Ничего, что приносило бы плоды. Затишье давило изнутри черепной коробки; это напоминало блуждание в кромешной тьме, из которой нет выхода. 

Давай же, действуй! — кричит каждая серая клеточка её мозга в надежде, что неуловимый соперник услышит и примет к сведению; поднимается давление в крови, заставляет выделывать судорожные кульбиты в грудной клетке. “Не больно, не больно”, — нервно сцепляются пальцы на тонкой материи блузки, словно желая разодрать не пуговицы, а рёбра, вытащить больное сердце, осторожно погладить и успокоить. 

До поры, до времени.

“Ничего не может происходить из ничего”, — в тысячный раз выныривает из мрачной черноты быстрых вод разума Яксли, чтобы вовремя поддакнуть разглагольствовавшему о ситуации на Тихоокеанском рубеже Блэку и благожелательно отметить, что “бисквит и вправду достойный”. Разве это — то самое, за чем она приехала в Великобританию? Разве такая заводь может пойти хоть в какое-то сравнение с океанами? Разве...? — бессмысленно блуждает взгляд по миру чистопородной флоры и фауны, ни на ком конкретно не задерживаясь. Нет её дела до щербета, потирают подушечки пальцев правой руки вовсе не серебряную вилку, а невесть когда и откуда осевшее на безымянном левой массивное золотое кольцо с сапфиром — залог её компании на абсолютно всех мероприятиях, на которые бы только не надумал пойти голубоглазый щегол с загоревшим под африканским солнцем лицом. Звякает чья-то фарфоровая чашка, стукнувшись донышком об фарфоровую же тарелочку, — и этот звук, тонкий и такой звонкий звук, заставляет её повернуть голову в правильном направлении и увидеть то, что позволило ей наконец разглядеть луч маяка в тёмных глубинах своего подсознания. 

А ведь, казалось бы, что такого вдохновляющего можно найти в госпоже Гойл с её пускающим пузыри чадом на руках. Но чертоги разума, друг мой, истерзанные чертоги разума видят краеугольный камень всего. 

Летит в злополучный бисквит кольцо, недоумевает Регулус Блэк. Усмиряет бег свой большая, перекачивающая кровь по венам, мышца. И нет ей дела никакого до микрофлоры чистокровной Британии — зачем оно ей нужно, когда схема для сбора конструктора нашлась. И она знает, она знает, зачем пришёл “Подмастерье”.

//25

Сикстинская Мадонна.

Почти идеальная репродукция: труп женщины, только на руках не младенец, а нескладный подросток. Тогда, в тысяча девятьсот двадцать пятом, Боунс ошибочно отнесла фотографию с места преступления как “случайно затесавшуюся”, не имеющую отношению к портфолио “Декоратора”. Ведь он был педантом во всём — и копировал он работы художников Ренессанса со всей аккуратностью, не упуская из виду ни единой мелочи. Даже — ах, чертяка! — одежды им подбирал согласно оригиналу. Боунс решила, а Яксли не стала настаивать, хоть и заметила, что ранние работы на то и ранние, чтобы быть “пробником”, “наработкой”, “промокашкой”. Она могла бы сказать: ”Декоратор” в то время ещё не задумывался о стиле, он просто делал услугу; но сие означало бы конец игры — кому такое интересно, они ведь только начали? Помнится, Боунс несколько озадаченно подняла на неё свои...

… глаза.

Она могла бы: не задумываясь ни на секунду, не чувствуя ни малейших колебаний, рука бы не дрогнула, ведь она оказывает por favor — плату за собственную самостоятельность, доказательство того, что она Яксли, которая не встанет ни перед чем, чтобы защитить репутацию своей семьи. Но глаза, отмеченные особенностью рода — гетерохромией — глаза пятилетнего ребёнка принимают её взгляд прямо и ясно; и нет в нём ни боли, ни страха — лишь интерес. Пробегают маленькие пальчики по её лицу, и нет пути обратного назад: выбор сделан. Отходят в сторону интересы опекуна, вступают в права наследования интересы нового персонажа на подмостках семейной хроники. Она признаёт свою кровь, признаёт частью фамилии.

Я найду тебя, я найду тебя... — убаюкивающе мурлычет она спящему на её плече дитю. Нет в нём ничего из сегодняшней ночи, только ласковый сон — нет в нём ничего, напоминающего о свидетельствовании страшной расправы над матерью, стёрты воспоминания; останется в памяти лишь тягучее найду.

//45

Мне нужны последние запросы Боунс из маггловской сводки. — Желаемое проговаривается вслух, и послушные “обезьянки” из раскинутой драгоценным дядюшкой по всему Министерству Магии послушно принимаются почёсывать друг другу спинки, собирать по сусекам информацию, выискивать “слабое звено”, которое и принесёт необходимое прямиком в хозяйские ручки. Мистер Яксли почешет им пузики, выдаст по заслугам награды, а затем помоет омоет с мылом свои лощёные — готовые побороться за портфель Министра Магии — руки.
“Кровь крепче воды”, — думает Яксли, разглядывая усердно прорисованные чьим-то карандашом “фотообразы” женщины, замеченной там и сям, где позже находили трупы. Дания, Польша, Чехия, Франция, Люксембург, Чехия — её след накладывается на след “Декоратора”, но второй всегда служит оригиналом. 

“Найди меня”, — надрывается одиноко “Подмастерье”. Но “Декоратор” слишком вырвался вперёд, он зациклен на себе, он глух и слеп; не докричаться до него. 
Гаснет свет настольной лампы.
Заканчивается затишье.

Не находит “Подмастерье” иного способа, кроме как заступить в угодья “Декоратора”, чтобы привлечь к себе внимание. Крадёт он драгоценную жемчужину, об ударной концовке которой в своём творчестве вынашивал долгие планы оригинал. И приходит “Декоратор” в сущее бешенство, ибо Брунгильда всегда была территорией Фредегонды.

+3

8

Не помнится, когда и как получилось, что личность Гуннхильд Яксли настолько закостенела не только в памяти Боунс, но и в ее душе, что разбирать это сейчас, заниматься самоанализом казалось настолько глупым и противоречивым, что проще вытащить уже кляп изо рта. Когда и как она умудрилась показать это кому-то, кроме самой себя, когда и как ее чертова увлеченность этой девицей вышла из-под постоянного контроля внешнего проявления? Когда и как, дьяволом бы ее подери?

-Августа, подай чаю, - командным тоном, а Боунс это умеет, попросила Купер свою невестку обслужить приехавших к ним гостей. Кстати, в это число гостей вхожа и сама Боунс, только вот в гостях у невестки она вела себя всегда на правах хозяйки дома. Впрочем, Августа пыталась было возразить что-то Купер в первые дни ее пребывания в гостях у ее сына (не у его семьи, надо этот отметить, у сына), но тут же была огорчена поведением своего мужа, который прервал все эти попытки, строго напомнив, что перед ними его мать и кто вообще купил им этот дом. На что, должно быть, Августа закатила Роберту жуткую истерику, ибо в дальнейшем они переехали жить в имение, купленное на фамильные сбережения Слизнорт, выгородив тем самым Лонгботтом из своей жизни, Августа могла дышать спокойно. До поры, до времени. Она же понимала, что кара в виде свекрови ее так быстро покинуть не может, тем более, сдаться без боя. Но все это произойдет в недалеком будущем, покамест они находились в имении Лонгботтомов, где каждая веточка была помечена Купер Боунс.

«Нет друга надежнее матери» - в который раз и вслух, и мысленно повторяет Купер эту поговорку своему сыну. Напоминая ему о том, что нет никого надежнее матери, что все эти жены, невесты пропадут, мать всегда рядом будет. Никакие клятвы, даже клятвы чистокровных волшебников, не могут быть настолько священными, насколько священна связь между матерью и своим ребенком. Нет ничего на свете дороже, чем эта связь. Жена всегда может уйти от мужа, мать же не бросит свое дитя никогда.

-Августа, где ты? - не то, чтобы Боунс было скучно, не то, чтобы она хотела замучить до белого колена свою невестку, попросту их общение стало уже некой традицией, а нарушать традиции, увы, не принято. Августа не отозвалась на зов Купер, та повторила его еще раз, более требовательно. На третий раз зов был даже вызывающим, но и в третий раз ответа она не получила. Даже не ответа, она не увидела кислое выражение лица Августы перед собой, укоризненно вопрошающей "чего тебе еще надо, старая мразь?". Некому было невинно похлопать глазками и нежно ответить, как бы она хотела выпить еще фирменного чаю с имбирем.

-По одной из неподтвержденных легенд, натурщицей Сикстинской Мадонны послужила сама возлюбленная Рафаэля. Скажите, миссис Лонгботтом, Вы и есть та самая возлюбленная «Декоратора»? Иначе как объяснить тот факт, что Вы, так близко находящаяся все время подле великого мастера, остались живы, - от кляпа избавиться так и не удалось, взгляд Боунс излучал спокойствие и легкую неприязнь от происходящего, больше всего было неприятно ощущать нож в своей ноге, чувствовать, как льется теплая кровь все ниже и ниже.

Перед ней стояла молодая девушка, однозначно моложе, чем она сама, лет на десять, это точно. Самое занимательное было то, что она была безумно похожа на Гуннхильд Яксли, цвет и длина волос, овал лица, гетерохромия, но насколько можно было сильно удариться головой, чтобы она окончательно сошла за Яксли. Совершенно точно: Яксли здесь не при чем. А значит?..

В доме стояла музыка, патефон издавал мелодии Бетховена, вокруг была камерная атмосфера, горели свечи, запах от воска которых перемешивался с привкусом свежей крови. Неизвестная особа что-то готовила, явно упиваясь этим процессом, и саму идиллию момента нарушил плач младенца, доносившийся где-то не так далеко от большой и просторной кухни. По началу, девушка старалась игнорировать лишние звуки в доме, пытаясь показать, что очень увлечена процессом и ей не до этого, но плачь перерастал в вопль, который начал напоминать снежный ком, превратившийся в целую лавину. Девушка скромно извинилась перед Боунс, словно бы она покинула свою самую дорогую гостью, ей крайне вынужденно пришлось отлучиться, однако она продолжит составлять ей компанию, как только избавиться от корня проблем. Манеры - основное, что отличает простых людей от чистокровных волшебников, или же представителей высокого сословия. Конечно, она иначе себе и представить не могла. На месте убийцы не мог быть человек из неблагополучной семьи, обделенный воспитанием и этикетом, у него должен быть прекрасный вкус, возможность этот вкус воплощать в реальность, вот только эта молодая девушка никак не могла сойти за убийцу двадцатилетней давности, она на тот момент была слишком молода.

«Свежо предание, а верится с трудом» - очередная поговорка, очередной заголовок газет трубил о пропаже младенца семейства Яксли - Корбана. Похищение, не иначе, заверял всех Эйдан Яксли и глава аврората. Обещание приложить все усилия, бросить на поиски лучших своих сотрудников, пустой звук о том, что они якобы вышли на след похитителя, хотя прямых тому нет доказательств. Женщина отложила газету в сторону, гадая, насколько быстро найдет ее начальник, чтобы подключить к поискам этого младенца, который, скорее всего, уже не жилец в этом мире. Нет требования о выкупе, нет никаких скрытых следов похищения, все слишком очевидно и больше похоже на указание этим чистокровным волшебникам своего места, нежели в принципе под собой это имело какой-то смысл. Вот только Боунс, в момент, когда она отправилась на поиски Августы, всплыло воспоминание двадцатилетней давности перед глазами.

Она спустилась вниз по лестнице, почти беззвучно, в отличии от того, как она окрикивала Августу, озираясь по сторонам в поисках своей невестки. Сын уехал из дома по работе, невестка же должна была находиться дома, она все-таки не утруждала себя таким ужасным словом "работа". Но ее нигде не было. Боунс продолжала блуждать по достаточно большому дому, пока не вышла на веранду. Туда, где сила кровной магии уже переставала действовать. И именно в тот момент, волшебница исчезла из поля зрения читателей, только неразумная сова продолжала биться головой о стекло, чтобы доставить Купер письмо, с вызовом ее в аврорат по делу о пропавшем младенце. Только вот сама Боунс с этого дня считалась пропавшей без вести.

Невежливо было бы со стороны Боунс напоминать ее похитительнице о хороших манерах, и что гостей в гостях не держат с кляпом во рту. Особенно, когда задают вопрос, ожидая, вестимо, получить на него ответ, но как же получить ответ, когда у собеседника перекрыт путь выхода слова? Все же освобождать рот Боунс никто и не собирался, по возвращению девушка принялась готовить дальше, бросив Купер что-то вроде надежды о том, что она же не будет себя вести также плохо, как этот плаксивый младенец. Кажется, она что-то добавила про капризных выходцев семейства Яксли. Можно было и не говорить об этом столь прямо, Боунс и сама поняла, что за младенец находится в другой комнате.

То ли клофелин, то ли запах воска унесли мысли Боунс на двадцать лет назад. В то время, когда она еще была стажером, грезила мыслью о скором замужестве и вообще наивности ее не было предела, до определенный поры - поры появления в ее жизни Гуннхильд Яксли. У вас когда-нибудь переворачивалось сознание сверху на ноги? Только вчера, казалось бы, вы были юны, полны надежд, мечтаний, и уже сегодня вы угрюмы, подозрительны и осторожны. Одно только появление, пара встреч и разговоров, и вот уже ты словно другая фигура на этой доске. Дошла, как называется, пешка и перешла в дамки, только вот этот переход сразу сулит тебе самоубийством, ибо выбора на жизнь он предполагает для тебя самую малость.

Когда-то ты горела ей, горела ее мыслями, ее словами, ее действиями и выражениями. Словно питались ею, и когда тебя лишили этой подпитки, тебя словно лишили одного из выключателя солнца в твоей душе. Словно та самая искра, которая в тебе всегда есть и будет, могла разгораться только в присутствии одного человека. В остальном ты дышишь, живешь как самый простой и обычный человек, у которого есть любящий муж, ребенок и домик на окраине Лондона. И это считается более чем счастливой жизнью. Гуннхильд Яксли как смысл жизни? Вероятно. Смысл счастливой жизни. Счастье находится в том постоянном состоянии "на измене" рядом с этой женщиной, всегда чувствовать на себе взгляд хищника, обрамленный сладким голосом с легким придыханием. Она всегда будет смотреть тебе в спину, но она никогда не позволит себе напасть со спины.

-Я позволила себе оставить для «Декоратора» маленький подарок в Вашем доме, миссис Лонгботтом. Будем надеяться, что мастер поймет смысл подарка своего ученика, иначе полученное громкое звание окажется пустым звуком, а Вы... Вы умрете, миссис Лонгботтом. Умрете с младенцем на руках. - с наигранной горечью в словах произносит молодая девушка, разглядывая, казалось бы, каждую деталь на теле Купер. Долго разглядывать не пришлось. -И чем дольше «Декоратор» будет думать, тем быстрее «Подмастерье» займет его место, - с этими словами она с легкостью переставила нож из одной ноги Боунс в другую, заставив ту издать мычание от новой боли, и почувствовать, как снова льется кровь.

Яксли действительно провожала в тот вечер Боунс до дома. Вот только Яксли не совсем контролировала на тот момент собственные действия, было чуть не начав распускать руки в отношении Боунс (а мы помним, какая дурная слава ходит за давно незамужними женщинами), Купер вовремя выкрутилась, и вовремя внимание Гуннхильд было отвлечено на компанию знакомых. Пару минут Боунс простояла в ожидании, через пару минут ее под руку подхватила женщина, так похожая на Яксли. От холода поднявшейся вьюги Боунс не заметила, как ей вогнали иглу с наркотиками, которые в дальнейшем и привели ее к состоянию забывчивости оставшейся части ночи. Единственное, что она помнила, это ее глаза, и тот момент собственной слабости, когда женщина потянулась к "Яксли", чтобы попрощаться, но та отвергла ее.

Что было утром, вы и так прекрасно знаете.

+3

9

[icon]http://funkyimg.com/i/2LA4B.png[/icon][sign]by grant[/sign][nick]Scholar[/nick][status]Мф, 8:22[/status]

«Боже мой, Боже мой, для чего ты оставил меня?» — жалостлив крик “Подмастерья”, распятого третьего дня на потемневшем от времени дубовом кресте, терновым венцом венчанного на царствие земное; так плачет забытый родителями ребёнок. Вылетают по мановению палочки железные гвозди из дланей и скрещённых ног — и упало бы обессиленное и измождённое тело, потеряв крепление, если бы не нашло опору в чужих крепких объятиях. Подхватывает учитель нерадивого ученика своего так же легко, словно немощного котёнка, окутывает с головы до пят тёплой мантией и утирает подушечками пальцев дорожки скатившихся слёз со щёк.

Не я тебя создала по образу и подобию своему. — Сиплые посвисты сопровождают дыхание “Декоратора”; и если сердцу было бы угодно разорваться на острые осколки — то вот он, тот самый момент. Не когда баюкала себя перед выбором убить Боунс или отпустить с миром, вверяя ровным счётом всё в её руки, позволяя стать сущей властительницей дальнейшей судьбы — нет, всё то построено на глиняных ногах и канет в Лету; истинный момент здесь и сейчас, ведь она наконец-то получила то, о чём и посметь не желала: своё наследие. Никогда бы и подумать не могла, что ей будет настолько больно за него. — Ты сама решила сделать подобное с собой. 

Больно, потому что в том имелась её вина.

Потому что прошлое всегда моделирует будущее.

Потому что она отняла это прошлое и лишила будущего.

Потому что боль снайперским прицелом концентрируется не на чувстве боли, а на том, что со стороны вся картина, должно быть, здорово смахивает на “Пьету” Микеланджело.

***

Снайперское искусство — хладнокровное лишение жизни другого человека и даже в некотором роде наука, которой нужно учиться и которую необходимо совершенствовать. В народе бытовало заблуждение, будто бы снайпер должен ненавидеть немцев или другого своего противника, практика же показывала совершенно обратное: те, кто сильно ненавидел нацистов, кто потерял на войне семью, не становились хорошими снайперами. Капитан Клиффорд Сент-Джеймс предпочитал выбирать в свою команду людей холодных и уравновешенных, даже флегматичных. Охотников, которые не испытывают ни малейших эмоций по отношению к жертве, но считают наиважнейшим для себя подобраться к ней незаметно и уничтожить. Он выискивал таких самородков по всей Великобритании; всех, кроме Бернадетт Грейсток, что пришла из ниоткуда и посмела поиметь наглость претендовать на право занять своё место в стрелковой роте. 

«Не удивительно» — не раз и не два всплывут в памяти капитана Сент-Джеймса строки из послания Коринфянам, — «ибо сам сатана рядится в одежды посланца Божьего». Но какое ему, в сущности, имелось дело, из какого конкретно по счёту круга Ада была ниспослана ему под командование эта девица с неприятными глазами, если её винтовка не знает слово “осечка”? Дания, Франция, Чехия, Польша, Люксембург — куда бы он не отправил её, она неизменно возвращалась с трофеем; целая и невредимая, словно туман, породивший и выплюнувший единожды, морочил линзы вражеских биноклей и не давал разглядеть в своём сером саване. 

Капитан не особенно размышлял, подбирая позывной подопечной. Именно бастардом она и была всегда и везде: среди якобы “своих” в штабе, где каждый бравый Джонни или Уолтер считал своим прямым долгом порассуждать в её присутствии о причитающемся каждой бабе месте в тылу, среди своих якобы “родственников”, на которых она не была похожа, среди девочек в женской гимназии...  — список социальных кружков, где Бернадетт ощущала себя “подкидышем”, можно продолжать до бесконечности. Искусственно воссозданная изоляция в контактировании с внешним миром в конечном итоге дала богатые плоды: к совершеннолетию она в принципе перестала воспринимать остальных людей — чего уж там, любых живых существ — как “настоящих”, существовала только она сама — возможно, одна единственная на свете. Надо отметить, чувствовала она себя довольно уютно в своей одинокой микрофлоре; лишь иногда просыпалась потребность в чём-то, присущем каждому “живому” существу — желании получать от кого-то тепло, от кого-то, такого же настоящего, каковая она есть. 

***

Декорации готовы.

Исполнители главных ролей приняли необходимые позы на алтаре и готовы воплотить в реальность замысел художника.

Режиссёру не хватает только одного: присутствия своего Учителя

“Подмастерье” умеет ждать — в конце концов, он делал это всю сознательную жизнь; но даже его терпение имеет границы — и теперь оно начинает трещать по швам. Правильнее было бы смириться с мыслью: ‘он не придёт’; позволить разочарованию поглотить нутро, выступить горькой слюной на языке... Однако, надежда продолжала подогревать наивное желание увидеть наконец воочию того, с кем так долго планировали встречу, чьи черты лица так старательно пытались вспомнить каждое утро. Это было странным — чувствовать связь с почти что легендарной личностью, о существовании которой в едином лице сомневались даже самые мастистые эксперты уголовного сыска и судебной психиатрии, более склоняясь к ‘логичным’ версиям то о дуэте, то о том, что кто-то когда-то положил начало, а другие принялись копировать, маскируя свои злодеяния под заданную кальку и тем самым продолжая кровавый след; и всё же, “Подмастерье” весьма справедливо полагал, что “Декоратор” не просто был, но был тем самым, кто сотворил его, “Подмастерье” .   

***

Когда Бернадетт садится спиной к Боунс с уложенным на руки отпрыском семейства Яксли и лицом к двери на полусгнившие деревяшки — всё, что осталось от скамей для паствы, она ощущает какой-то душевный холод. Меняется темп дыхания, обостряется слух и появляется известное всем охотникам чувство беспокойства. Но оно не отвлекает, отнюдь, оно усиливает концентрацию внимания. 

Настоящий охотник никогда не станет “мясником”; он не убивает лишь для того, чтобы убить. — Тихий шёпот — звучит где? в ушах или в голове? — застигает её врасплох. И хочется дёрнуться потревоженной змеёй, да только невесть откуда взявшиеся путы сковывают тело, парализуют малейшие движения. Чья-то холодная ладонь убирает выбившуюся прядь за ухо, почти что ласково гладит по щеке, заставляя тело Бернадетт отзываться предательским бегом мурашек по коже, тягучим нытьём внизу живота. — Для него неизменно есть нечто волнующее в том, чтобы подкрасться к добыче и поразить её... — И в случае удачи у него обязательно возникнет ощущение, несравнимое ни с чем другим по силе и глубине чувств, которое приводит ум и сердце в состояние огромного воодушевления. Да, она знала, о чём толкует учитель своему нерадивому ученику вместо приветствия. 

***

Мир нашёл золотое сечение в “Сикстинской Мадонне”. Помнится, она долго стояла тогда, восемь лет тому назад, возле застеклённой рамы в дрезденской галерее старых мастеров — и состояние ещё было такое, словно её только что снесло звуковой волной и она не совсем ориентируется в происходящем вокруг неё мире. Мать и дитя — две центральные фигуры, завораживающие взгляд; “я найду тебя, я найду тебя” — вихрем пронеслось давно забытое воспоминание, в котором нет больше ничего, кроме мерного баюканья под звёздным небом и тепла чьего-то тела.

Мать и конкретно обстоятельства её убийства стали исходной точкой в розыске демиурга, решившего однажды стереть воспоминания о событиях первых пяти зим бытия, оставив лишь чистый лист. В том, что личность, посетившая поздней ночью тысяча девятьсот девятнадцатого года их с матерью дом может оказаться заурядным психопатом, — Бернадетт категорически отказывалась верить. О, нет. Он был таким же “настоящим” — совсем как она, — и именно поэтому он оставил её в живых.   

***

Завтра утром Гуннхильд Яксли станет героем: именно её фотография появится в “Ежедневном Пророке” на первой полосе под заголовком “кровная магия как архаичный пережиток или единственный способ найти Корбана?”; сейчас же в её руке — пардон, в руке “Декоратора” — зажат молоток, которым она замахивается, чтобы вбить гвоздь в кисть Бернадетт Грейсток, аккуратно зафиксированной на кресте над алтарём — да, тот самый алтарь, на котором мадам Лонгботтом и пока что невинный отрок семейства Яксли предположительно должны были бы испустить свои последние вздохи и стать частью криминальной сводки новостей обоих миров.   

Даже Бог так полюбил этот мир, что отдал своего единственного Сына.

Демиург “Подмастерья” не любит мир. Ей так же глубоко на единственного наследника мужского пола своего семейства. Но если сделать громкое предположение, будто бы Вселенные “Декоратора” и “Подмастерья”, всё же, тождественны друг с другом, то мозги “Подмастерья” посетила не самая лучшая идея сблизить орбиты путём похищения Боунс из вселенной “Декоратора”. 

Демиург “Подмастерья” так полюбил земную женщину, что отдал свою единственную надежду на преемника.

+3


Вы здесь » Enigma » Завершенные эпизоды » not in a thousand years


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC